Путинский авторитаризм и «мрачное семилетие»
Осмысление идущей уже почти год войны в Украине происходит во многих пространствах. Одно из них — исторические аналогии, которые позволяют лучше понять природу, причины и механизмы разворачивающейся на наших глазах трагедии.
До 24 февраля 2022 года наблюдатели и обозреватели чаще всего сравнивали «позднепутинский режим» конца десятых — начала двадцатых с брежневским застоем, имплицитно намекая на неизбежность будущей перестройки. Теперь, правда, выясняется, что это была терминологическая поспешность, и тот «поздний» режим, с иностранными агентами и подавлением последних митингов за Навального, не был еще «позднейшим» путинским режимом.
До 24 февраля «позднепутинский режим» сравнивали с брежневским застоем, но это была терминологическая поспешность
Иногда параллели проводились с существовавшими синхронно режимами народной демократии (ГДР, ЧССР, ПНР), которые институционально действительно больше походили на путинскую Россию — с их декоративной многопартийностью и элементами рыночной экономики. Реже — с поздними авторитарными режимами на «окраине» Европы (Франко в Испании, Салазар в Португалии, «черные полковники» в Греции).
C началом полномасштабного наступления российских войск и последовавших стремительных изменений во внутренней российской политике популярные аналогии сдвинулись на полвека назад — и сравнения были уже со сталинским СССР и гитлеровской Германией.
Вместе с тем немного на обочине общественной дискуссии остается еще одна аналогия, лежащая, казалось бы, на поверхности — Крымская война, в которой Англия и Франция разгромили Россию, и предшествовавшие ей годы закручивания гаек — так называемое «мрачное семилетие». Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что самого Владимира Путина довольно часто сравнивают с Николаем Первым, в котором, по выражению Пушкина, было «много от прапорщика и немного от Петра Первого».
Путина часто сравнивают с Николаем Первым, в котором было «много от прапорщика и немного от Петра Первого»
Сам нарратив о «мрачном семилетии», как мы разберем подробнее ниже, существует в довольно упрощенном виде (несколько особенно репрессивных лет накануне неизбежного краха николаевской России и последовавших неизбежных Великих реформ) и требует критического переосмысления в принципе и особенно в контексте современного положения дел в России.
Для начала: что такое «мрачное семилетие»? Хронологически им описывают период российской истории с 1848 по 1855 год, когда особенно сильно подавляли инакомыслие и ограничивали гражданские свободы.
Литературный критик Павел Анненков так описывал это время:
«Трудно себе представить, как тогда жили люди. Люди жили, словно притаившись. На улицах и повсюду царствовала полиция, официальная и просто любительская, да аппетиты к грабежу, нажитку, обогащению себя через государство и службу развились до неимоверности. Они даже поощрялись. Что тогда происходило под личиной добрых правил, беспорочного прохождения карьеры, начальнического достоинства! Три миллиона, украденные Политковским у инвалидов, можно сказать под носом у всех властей, составляли еще безделицу перед тем, что делали сановитые мужи вообще».
В этот период российским подданным был практически запрещен выезд за границу. Тем же, кто уже находился за границей, предписано было вернуться под угрозой конфискации имущества, в частности имений, которые приносили доход.
Российским подданным был практически запрещен выезд за границу. Тем, кто уехал, предписано было вернуться
Одновременно зеркально был затруднен въезд иностранцев в Россию, вдобавок был фактически запрещен ввоз иностранных книг.
В стране была введена двойная цензура: так называемый бутурлинский комитет (названный по имени возглавлявшего его сенатора Дмитрия Бутурлина) повторно перепроверял уже прошедшие цензуру издания. Комитет даже предлагал подвергнуть редактуре богослужебный текст — акафист Покрову Пресвятой Богородицы, чтобы убрать оттуда «оскорбительные» строки про «незримое укрощение владык жестоких и зверонравных». Как писали в энциклопедии Брокгауза и Ефрона через полсотни лет, Бутурлин даже в шутку говорил, что неплохо было бы цензуре и Евангелие подправить.
Про того же Бутурлина позже Николай Некрасов в поэме про Белинского напишет:
Фанатик ярый Бутурлин,
Который, не жалея груди,
Беснуясь, повторял одно:
«Закройте университеты,
И будет зло пресечено!..»
И действительно: вопрос о закрытии университетов ставился всерьез, но царь на это не пошел. В итоге во всех университетах, кроме Московского, ограничили число мест — сделали не больше трехсот. Также подняли плату за обучение, а надзор за студентами и профессорами усилили.
Вдобавок сменили министра просвещения. Автор концепции «православие — самодержавие — народность» Сергей Уваров был отправлен в отставку как чересчур либеральный, а ему на смену пришел князь Платон Ширинский-Шихматов, который требовал, чтобы впредь все науки были основаны «на религиозных истинах в связи с богословием». Он запретил преподавание философии, политэкономии и зарубежного права.
Министр просвещения Ширинский-Шихматов запретил преподавание философии, политэкономии и зарубежного права
Доходило до смешного. Ширинский-Шихматов пытался запретить транскрипцию греческих имен «по Эразму». Так, например, он требовал, чтобы Гомера называли исключительно «Омиром» (на греческий манер). Примечательно, что если до этого обе формы существовали в русском литературном языке (например, у Баратынского, «Но зелены в отечестве Омира // Холмы, леса, брега лазурных рек»), то после этого, как показывают данные Корпуса русского языка, такая форма перестала употребляться вовсе.
Как и сегодня, в первую очередь «закручивание гаек» било по тем, кто «высовывался» больше других и позволял себе, по мнению властей, больше прочих. Если сегодня это не только писатели, чьи книги стали убирать из библиотек или заворачивать в «иноагентские» обложки, но еще и журналисты, блогеры, актеры, музыканты, которых очно или заочно обвиняют в «предательстве страны», «награждают» статусом «иностранного агента» и так далее, то в то время это были, прежде всего писатели. Поэтому наиболее ярко и выпукло мрачное семилетие можно показать на трех историко-литературных примерах — Достоевского, Тургенева и Герцена.
Достоевский
Уже упомянутый выше критик Анненков назвал «мрачное семилетие» «царством мрака» именно в контексте жесточайшего приговора Достоевскому.
Вместе с участниками кружка Петрашевского молодой, но уже популярный литератор Достоевский, который, в общем, даже и не являлся участником кружка, а скорее просто иногда заходил туда, был арестован рано утром 23 апреля 1849 года и на восемь месяцев помещен в Петропавловскую крепость.
Дело петрашевцев основывалось на донесениях агента полиции Петра Антонелли, который также входил в кружок. На основе его сообщений Иван Липранди по поручению министра внутренних дел составил доклад, который лег в итоге на стол царю.
В этом документе, в частности, говорилось:
«…Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».
Приговор 13 ноября 1849 года был соответствующим этой, фактически придуманной в докладе Липранди вине:
«Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив в марте сего года из Москвы… копию с преступного письма литератора Белинского, — читал это письмо в собраниях... А потому военный суд приговорил его за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского… лишить... чинов и всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».
При этом еще за четыре дня до назначенной казни смертный приговор Достоевскому де факто отменили «ввиду несоответствия его вине осужденного». Сперва планировали казнь заменить на восемь лет каторги, но царь в итоге лично заменил на четыре года с последующей военной службой рядовым.
Естественно, ни Достоевскому, ни остальным не сообщили об этом решении. Они были убеждены в том, что их собираются казнить «расстрелянием», вплоть до объявления на Семеновском плацу.
Современники были шокированы столь варварской инсценировкой. Один из осужденных, Николай Григорьев, не выдержал и сошел с ума. Позже сам Достоевский описал свои ощущение устами князя Мышкина в «Идиоте». На него самого все это также оказало сильнейшее влияние — и физиологически (усилились его приступы), и идеологически (с ним стала происходить консервативная и религиозная трансформация, сходная с финалом «Преступления и наказания»).
Тургенев
В 1869 году вышли «Сочинения» Тургенева, на тот момент уже живого классика. Ему слегка за 50, его на литературном Олимпе теснят Толстой и Достоевский, критика и публика не очень благосклонно приняли его последний роман «Дым», сочтя его, мягко говоря, больше полемичным и публицистичным, нежели художественно великим.
И Тургенев обращается к прошлому. Для своего собрания сочинений он пишет литературные воспоминания — о Жуковском, Лермонтове, Крылове и других.
Начинает, конечно, с Гоголя. Рассказывает, как в 1851 году ездил к ужасно осунувшемуся Гоголю на Никитский бульвар, как через полгода Гоголь умер, а сам Иван Сергеевич отправился на месяц под арест за некролог Гоголю, запрещенный цензурой, и после сослан в орловское поместье.
Тургенев уточняет:
«Но все к лучшему; пребывание под арестом, а потом в деревне принесло мне несомненную пользу: оно сблизило меня с такими сторонами русского быта, которые, при обыкновенном ходе вещей, вероятно, ускользнули бы от моего внимания».
Тургенев и без того находился под пристальным наблюдением. Даже его безобидные «Записки охотника» внимательно изучались цензорами. Сохранился, в частности, отчет, где высказывается мнение, что Иван Сергеевич намеренно «поэтизировал крепостных» и показывал, что они тоже люди, чтобы тем самым подспудно призывать к отмене крепостного права.
Более того, во время европейских революций 1848 года Тургенев вместе с Белинским оказался в Париже. Он стал очевидцем убийства заложников, перекрестного огня, строительства и падения баррикад. Все это ему не понравилось, и он на всю жизнь вынес отвращение к революции как идее — он был скорее умеренным либералом.
Но в период «мрачного семилетия» отвращения было недостаточно для доказательства лояльности. 28 апреля 1852 года Тургенев был арестован и приговорен к месяцу заключения на «съезжей» в Адмиралтейской части (по Петербургу даже ходил каламбур: «Говорят, литература не пользуется у нас уважением, — напротив, литература у нас в части»), а затем к ссылке в родовое орловское имение под полицейский надзор.
Причиной для ареста стало формальное нарушение цензурного ограничения. Точнее даже не нарушение, а некоторая хитрость.
Дело в том, что после смерти Гоголя Тургенев написал статью-некролог и попытался опубликовать в «Петербургских ведомостях», но получил отказ цензора. Ничего крамольного в тексте не было. Историки спорят: либо цензора смутило слово «великий» применительно к Гоголю (дескать, это царю решать, кто у нас великий), либо же действовал вообще негласный запрет на упоминания Гоголя в прессе (после смерти Пушкина и Лермонтова цензура действовала похожим образом).
Но Тургенев очень хотел опубликовать этот текст. И он направил его в «Московские ведомости», где цензура его пропустила (ведомства просто не скоординировали свою работу).
Интересно, что ради Тургенева даже ввели временный запрет на посещение арестованных в Адмиралтейской части. Слишком уж много желающих каждый день направлялось выразить ему поддержку.
Герцен
В 1849 году по требованию Николая Первого было арестовано все имущество Александра Герцена и его матери в России. Арестовано неформально, решение суда будет только в декабре 1850 года.
Причина была очень проста. Герцен активно участвовал в европейских революциях — и отказался вернуться в Россию. Объявленный «вечным изгнанником» (это формулировка вердикта суда) Герцен, тем не менее, нашелся и в этой ситуации. Он писал об этом так:
«Я познакомился с Ротшильдом и предложил ему разменять мне два билета московской сохранной казны [под залог имения]. Дела тогда, разумеется, не шли, курс был прескверный; условия его были невыгодны, но я тотчас согласился».
Герцен успел получить часть денег. На них по совету все того же Джеймса Ротшильда он «купил себе американских бумаг, несколько французских и небольшой дом на улице Амстердам, занимаемый Гаврской гостиницей».
А вот с обналичиванием остальным бумаг возникли проблемы. Когда агенты банкира обратились к российскому правительству, чтобы в свою очередь получить деньги по этим билетам, они получили отказ на основании того, что имущество арестовано. О разговоре, который состоялся после этого между Герценым и Ротшильдом, мы знаем из работ самого Герцена:
«Для меня, — сказал я ему, — мало удивительного в том, что Николай, в наказание мне, хочет стянуть деньги моей матери или меня поймать ими на удочку; но я не мог себе представить, чтоб ваше имя имело так мало веса в России. Билеты ваши, а не моей матери; подписываясь на них, она их передала предъявителю, но с тех пор, как вы расписались на них, этот предъявитель — вы, и вам-то нагло отвечают: Деньги ваши, но барин платить не велел».
Герцен несколько дней так подзуживал банкира. Даже описывал российскую политику фразой «казацкий коммунизм»
В итоге Ротшильд решил надавить на Петербург, потому что оказалась затронута его репутация, а он в это время предоставлял займы российскому правительству. Добившись аудиенции у министра иностранных дел Российской империи графа Нессельроде, банкир фактически вынудил правительство Николая выплатить сравнительно малую сумму ради получения сумм куда более серьезных, а Герцен получил свои деньги, на которые позже и открыл ту самую вольную типографию, где печатался «Колокол». Можно даже сказать, что царь профинансировал «Колокол».
«Тьма темней перед рассветом»
Любопытно, что «мрачное семилетие» — это специфический термин, существующий почти исключительно в отечественной историографии. В англоязычной, к примеру, литературе dark seven years или grim seven years упоминаются крайне редко — и только как пересказ того, что этот термин используют российские историки.
В западной же историографии все тридцатилетнее царствование Николая Первого традиционно описывают как единый авторитарный континуум, как период заморозок и репрессий.
Вероятно, отечественная усложненная дистинкция (выделение наиболее авторитарного этапа и без того авторитарного правления) происходит тут скорее из желания вычленять «оттенки серого», с одной стороны, а с другой стороны, опирается на живую историко-литературную традицию.
«Кто не жил в 1856 году в России, тот не знает, что такое жизнь», — писал молодой Лев Толстой, перефразируя французскую фразу про 1793 год. И он, конечно, выражал общее настроение. Несмотря на весьма болезненное поражение в Крымской войне, вся страна ликовала и ждала перемен.
Несмотря на весьма болезненное поражение в Крымской войне, вся страна ликовала и ждала перемен
Именно на этом контрасте с последовавшими смертью Николая Первого, поражением в войне, ожиданием реформ и самим Великими реформами и замечается «мрачное семилетие».
Из-за этого и сложился задним числом нарратив о том, что этот мрачный период был запрограммирован быть не очень долгим. Наиболее характерно эту мысль выразил литературный критик начала XX века Иванов-Разумник:
«…Давление сразу и внезапно усилилось настолько, что, очевидно, не могло продолжаться слишком долго; в беспросветном мраке чувствовалось приближение света, но, чтобы дождаться его, надо было пережить семь черных, тяжелых лет».
Здесь содержится логическая ошибка. Из-за того, что так произошло, к сожалению, не следовало, что так должно было произойти. И для нас в схожей во многом точке российской истории особенно важно это понимать.
Смерть Николая Первого, больше похожая на медленное самоубийство (оделся легко и простудился на параде) вовсе не была чем-то ожидаемым. Он процарствовал тридцать лет (больше, чем Владимир Путин сейчас), но ему было всего 56.
Смерть Николая Первого, больше похожая на медленное самоубийство, не была чем-то ожидаемым
Даже при тогдашнем развитии медицины он вполне мог оставаться на троне еще лет 15-20. И никто и ничто не могли этому всерьез помешать. И тогда «мрачное семилетие» превратилось бы в мрачное двадцатисемилетие. Достоевский оставался бы в Казахстане, Тургенев в орловском имении, а крестьяне — крепостными.
Истории с общей рамкой «тьма темней перед рассветом» особенно хорошо рассказывать ретроспективно — как Тургенев в тех же своих воспоминаниях. Из момента самой тьмы очень трудно, если не невозможно нащупать, сколько еще осталось. Едва ли тот же Тургенев, когда сидел месяц под арестом, и тем более Достоевский на каторге всерьез полагали, что всего через пару лет все изменится.
#Россия
Comments
No comments yet. Be the first to react!